О несвободѣ слова, и какъ оно отзывается
Мнѣ навѣрно надо бы, коль скоро я обѣщалъ, написать нѣчто объ отвѣтственности за слово, но я ловлю себя на томъ, что опредѣленной позиціи у меня по этому поводу нѣтъ, и отвѣтить самъ себѣ на вопросъ, хотѣлъ ли бы я видѣть петлю на шеѣ Л. Н. Толстаго, я не могу. Точнѣе, сердце хотѣло бы, — это типъ, въ которомъ сошлись предѣльная гнусность и предѣльная вліятельность, но разумъ у меня менѣе кровожаденъ, чѣмъ сердце, и, будь у меня физическая возможность рѣшать этотъ вопросъ, я бы трижды подумалъ и скорѣе всего рѣшилъ бы его отрицательно — прежде всего чтобы не творить своими руками гнуснымъ типамъ мученическихъ вѣнцовъ. Однако до общаго правила тутъ далеко, и потому пока нѣсколько аспектовъ сбоку.
1. Вредоносны таланты вродѣ Гете съ Вертеромъ и Ницше съ Заратустрой. Взыскиваемъ ли мы съ нихъ за тѣхъ, кого они подтолкнули къ самоубійству?
2. Изъ русскихъ писателей самымъ вредоноснымъ (возможно, хуже Толстаго, поскольку раньше — разворачивать не буду) былъ, несомнѣнно, Гоголь. Но Толстой былъ вредителемъ сознательнымъ, а Гоголь — человѣкомъ вполнѣ благонамѣреннымъ, и его вредъ основанъ на недоразумѣніи. У него въ душѣ была сильная червоточина, тѣмъ болѣе мучительная, что онъ ощущалъ себя христіанскимъ проповѣдникомъ и учителемъ жизни; онъ изживалъ эту червоточину въ творчествѣ и босхіанскія химеры своей больной совѣсти нарядилъ въ русскіе гражданскіе мундиры.
Проза Гоголя была перпендикулярна русской жизни или, если угодно, ей параллельна. Узнать о Россіи изъ Гоголя можно было не лучше и не хуже, чѣмъ изъ любаго случайно взятаго литературнаго произведенія, переодѣвъ въ тѣ же мундиры Агамемнона, Тримальхіона, Роланда, Тартюфа и кого угодно.
И нельзя сказать, что этого не понимали: Ю. Ѳ. Самаринъ отлично понималъ (этотъ кусокъ изъ его статьи я цитировалъ у себя, «Урокъ анатоміи доктора Самарина»). Но правду о совѣсти Гоголя восприняли — благодаря его таланту — какъ правду о Россіи. И на какіе-то процессы это легло и ихъ усилило. И прямая его проповѣдь — ничего не имѣвшая общаго съ той, которую ложно вычитывали въ его творчествѣ — не помогла и не спасла.
Пока замолкаю. Въ слѣдующей репликѣ будетъ о Баратынскомъ и Тютчевѣ.
1. Вредоносны таланты вродѣ Гете съ Вертеромъ и Ницше съ Заратустрой. Взыскиваемъ ли мы съ нихъ за тѣхъ, кого они подтолкнули къ самоубійству?
2. Изъ русскихъ писателей самымъ вредоноснымъ (возможно, хуже Толстаго, поскольку раньше — разворачивать не буду) былъ, несомнѣнно, Гоголь. Но Толстой былъ вредителемъ сознательнымъ, а Гоголь — человѣкомъ вполнѣ благонамѣреннымъ, и его вредъ основанъ на недоразумѣніи. У него въ душѣ была сильная червоточина, тѣмъ болѣе мучительная, что онъ ощущалъ себя христіанскимъ проповѣдникомъ и учителемъ жизни; онъ изживалъ эту червоточину въ творчествѣ и босхіанскія химеры своей больной совѣсти нарядилъ въ русскіе гражданскіе мундиры.
Проза Гоголя была перпендикулярна русской жизни или, если угодно, ей параллельна. Узнать о Россіи изъ Гоголя можно было не лучше и не хуже, чѣмъ изъ любаго случайно взятаго литературнаго произведенія, переодѣвъ въ тѣ же мундиры Агамемнона, Тримальхіона, Роланда, Тартюфа и кого угодно.
И нельзя сказать, что этого не понимали: Ю. Ѳ. Самаринъ отлично понималъ (этотъ кусокъ изъ его статьи я цитировалъ у себя, «Урокъ анатоміи доктора Самарина»). Но правду о совѣсти Гоголя восприняли — благодаря его таланту — какъ правду о Россіи. И на какіе-то процессы это легло и ихъ усилило. И прямая его проповѣдь — ничего не имѣвшая общаго съ той, которую ложно вычитывали въ его творчествѣ — не помогла и не спасла.
Пока замолкаю. Въ слѣдующей репликѣ будетъ о Баратынскомъ и Тютчевѣ.